?

Log in

No account? Create an account

Немагия о жене Тинькова

Пересмотрел еще раз ролик Немагии. Тинькофф сам завел речь о внешних данных и умственных способностях своей супруги, тем самым, как бы призывая окружающих к дискуссии. Некоторые люди возможно с ним не согласились и вероятно даже высказали свое, отличное от его, мнение. Но в конце концов он сам навязал миру этот диспут. Где же здесь оскорбления? Что ж, подождем решения российского суда, самого справедливого суда в мире.

День радио

Если это правда то очень смешно.
VII
В каменоломне было тихо, темно и прохладно. Чем дальше, тем тише и прохладнее. В общем-то, всё как и в прошлый раз. Большие мальчишки говорили, что в пещерах всегда так — и зимой, и летом. Особенно если поглубже залезть. Но глубоко лезть Ваня не собирался, он хотел только выручить свой танчик и своих солдатиков.
Куртку он надел сразу, чтобы не простыть опять, а вот свечку палить не стал. С горящей свечой в тесном лазе потом неудобно будет, а так быстро проскользнул, раз — и всё. А потом будет большой и относительно светлый грот. Тот самый, где они с босоногим мальчиком крепость строили и в солдатиков играли.Read more...Collapse )
Протиснулся Ваня через щель в завале. Ощупью, в несколько шагов пересёк каменный карман, или, как он ещё его про себя называл, «гномий грот», и сразу же двинулся дальше, в большой. Ну так вот, полез он, стало быть, дальше в пещеру. Прилез, а там темнота глаз выколи, и нет уже никакого призрачного света. Порылся Ваня в сумке, достал спички со свечкой. Чиркал, чиркал, весь чиркалёк истыкал, а те только искрят да ломаются. Еле-еле управился с ними в темноте.
«Ну, — думает, — домой приду, надо будет свет в туалете выключить да потренироваться».
Зажёг он наконец свечу, смотрит вокруг, а нет ничего, ни танчика, ни солдатиков. Даже крепости, той, что они строили из камушков, и то нет. Водит он свечой по кругу, водит. Ну, думает, ушёл домой мальчишка, крепость разломал, камушки разбросал, ушёл и всё с собой забрал. Ладно, думает он, ну забрал так забрал. Забрал, значит, и делать тут больше ничего. И только повернулся было, чтобы назад пробираться, как вдруг слышит, будто бы где-то недалеко, у него за спиной, кто-то в темноте камушком о камушек постукивает. Тихо так тихо, едва слышно. Сначала раздельно так: тук, тут, тук. А потом часто и дробно: тук-тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук. И снова, через паузу, раздельно: тук, тук, тук…
«Безымянный! — мелькнула мысль. — В солдатиков играет».
И только Ваня так подумал, как сразу и застыл в оцепенении. Сидит со свечой, парафин на руку капает, а он даже пошевелиться не может. А тут вдруг ещё и сквозняком откуда-то потянуло, да и задуло свечу. А как у него свеча та погасла, мальчишка от страха совсем обмер, так, что даже дышать перестал и сглотнуть боится, и всё внутри у него словно оборвалось и будто даже сердце остановилось.
Сидит Ваня в темноте, тишина вокруг, даже жилка в виске не бьётся — и только слышит он, как у него за спиной где-то тихо-тихо камушки перестукивают. Сначала так неторопливо и раздельно: тук, тук, тук, а потом часто и дробно: тук-тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук. И снова через паузу раздельно: тук, тук, тук… Страшно-то как стало! С одной стороны, может быть, и ничего вроде, но, с другой стороны, может быть, это братик Эвы Двуликой его в подземелье так заманивает. С одной стороны, они с ним вроде как вместе уже играли, и всё обошлось, но, с другой стороны, а может быть, это нынче сестра ему так наказала, мол:
— Приведи-ка ко мне мальчика Ваню, — а потом утробно так и жутко: — У-у-у! — и снова: — Приведи-и-и мне его! Мне нужна его кро-о-овь!
Ну, вот вправду, откуда кто знает, чем они тут с сестрой все эти годы занимались? Питались чем? Может быть, кровью маленьких потерявшихся мальчиков?! Нет, сам-то Безымянный вроде как парнишка хороший. В смысле неплохой такой парень. А вот с сестрой его непонятно.
— Тук, тук, тук. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук, — снова вдруг послышалось из глубины подземелья.
И тут Ванечку как осенило. Да так осенило, как подбросило. Да ведь это же морзянка! Ну, точно, морзянка это! Азбука Морзе, код такой. Старинный морской телеграф. Да в этом простейшем коде до сих пор некоторые радиостанции работают — сообщения передают. И тут снова послышалось: тук, тук, тук. А потом: тук-тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук…
— Три коротких, три длинных… — перевёл для себя Ваня — А дальше, дальше там что?
И, словно отвечая на его вопрос, в тишине вновь послышалось: тук, тук, тук.
— Три коротких? Три точки, три тире, три точки? — снова перевёл он для себя. Так это же…
Ваня чуть не задохнулся, прислушиваясь! Да не ошибся ли он? Не обознался ли? Ведь это же… СOС! Сигнал бедствия у моряков и полярников, сигнал бедствия на языке азбуки Морзе! Нет-нет, Ваня не настолько хорошо знал азбуку Морзе, чтобы передавать или принимать на ней сообщения, но этот сигнал он знал прекрасно. Этот сигнал знают все путешественники и моряки. Кто-то в пещере выстукивал буквы эс, о, эс, кто-то просил о помощи, кто-то подавал сигнал бедствия. И тут Ваня вспомнил: а ведь верно! И в прошлый раз, перед тем как они крепость строили и в солдатиков играли, он слышал точно такой же стук!
«Это тогда что же получается? — стал он рассуждать дальше. — Получается, что Безымянный, младший брат Эвы Двуликой, взывает о помощи?» Но они же сидели с ним рядом, они вместе играли, почему же он тогда сразу не попросил его об этом?
«Тут кроется какая-то тайна, — подумал Ваня. — А может быть, это был не он? В смысле не брат Эвы. В смысле, может быть, это не он отстукивал морзянкой сигнал СОС? А может быть, просто так совпало, может быть, в тот момент, когда они встретились с Безымянным, сигнал бедствия подавал кто-то другой? А если не он, то тогда кто?»
В любом случае здесь ответа на этот вопрос нет. И если он хочет знать, в чём тут дело, надо идти дальше, и тогда, может быть, он даже сможет помочь терпящим бедствие. Мальчишка опять достал спички, зажёг свечку и медленно двинулся вглубь каменоломни.

VIII
Шёл Ваня не торопясь, аккуратно, то и дело останавливаясь и прислушиваясь. Под ногами было полно камней. Они перекатываясь шуршали, хрумко грумкали друг о дружку в такт его шагам и заглушали своим грумким хрумканьем таинственную морзянку. Шаг за шагом, метр за метром грот постепенно сужался. А может быть, это был и не грот вовсе, а начало некой штольни или даже некого большого и таинственного тоннеля.
Вдруг впереди во мраке промелькнула еле различимая белая тень, и следом послышался лёгкий шорох. Да не тот шорох, который был от его шагов, а какой-то другой, отдельный.
Шшшх-шрхх.
Ване даже показалось, что он услышал, как где-то тихо и глухо упал камень. Опять-таки не от его шагов, а просто так, сам по себе.
Тук — и всё.
Он на мгновение замер в напряжении, озираясь и прислушиваясь. Нет. Ничего. Показалось. Всё тихо.
— Ладно, — начал себя уговаривать мальчик. — Только загляну, что там, а дальше не полезу, не пойду. И так уже смелый. Есть солдатики? Есть. Забираю и домой. А нет, всё равно домой. И дальше ни шагу. А то опять поздно вернусь, и что тогда я скажу маме?
— Нехорошо будет, — продолжал рассуждать он. — Я же ей обещал. А так приду, ботинки помою, брюки почищу — и всё нормально. А врать не буду. Если всё нормально, то она и не спросит. Зачем тогда врать? А вот если я опоздаю, то тогда ври не ври, она всё увидит, да ещё и посмотрит на меня так, с укоризной, и скажет: «Нет тебе больше веры!» И что тогда?
Ваня задумался, пытаясь себе представить, что же ещё тогда, но больше ничего особенного представить себе не мог. Только этот долгий-долгий мамин взгляд — и всё. Ну что ему будет? Что? Да по большому счёту ничего. Ничего ему не будет. Самое страшное наказание — это угол возле книжного шкафа. И что? Ну, стыдно ему там будет — и всё. Просто стыдно. Но это будет ужасно.
Вот так, обуреваемый грустными мыслями и тяжёлыми предчувствиями, опустив глаза, медленно-медленно...
«Шёл он, полон тяжёлых раздумий,
С грустью вглядываясь в темноту,
Мимо вяленых-пареных мумий,
Неулыбчивый, как Виннету».
Виннету этот ещё откуда-то приплёлся. Нет, стихи у него тоже не складывались, не получались. Вообще-то Ванька не считал себя поэтом. Все писали, и он писал. Точнее, не писал, необходимость записывать убивала в нём всё желание творить, а просто выдумывал рифмы.
«Шёл, не вглядываясь в темноту
С грустью, полон тяжёлых раздумий,
Мимо пареных, как Виннету,
Но улыбчивых вяленых мумий».
Ванька вертел слова и так, и этак, представлял себе перемотанных бинтами злых вяленых человечков, менял строки местами и всё шёл и шёл, глядя на неулыбчивый язычок пламени, который, как Виннету в перьях, плясал, камлая перед ним в темноте.
— Камлая… Это ещё откуда-то взялось… — бормотал на ходу Ваня. — Камлая — это вроде как колдуя, — вспоминал он значение тоже невесть откуда взявшегося красивого и таинственного слова.
«Виннету, наверное, с собой привёл, — подумал Ваня, — слова, они такие. Сначала одно придёт, а потом другие за собой тащит. И надо тебе, не надо, а они уже пришли, толпятся вокруг, и делай с ними теперь что хочешь».
Много света свеча не давала, и по большому счёту он шёл ощупью, медленно ведя рукою по холодной стене. То от нечего делать разглядывая бесформенные булыганы у себя под ногами, а то свои пальцы, скользящие по шершавому серому камню. Мумий Ваня почему-то не боялся. У него почему-то была чёткая уверенность, что мумий здесь быть не должно. Не тот климат им, что ли? Опять-таки у него же в руке Виннету! Храбрый воин! Хао! И пока Виннету пляшет у него на ладони, никто в мире к нему даже не прикоснётся!

IX
— Ты ли это, братец мой неназванный, Неназванный-Безымянный?! — неожиданно услышал он у себя за спиной вкрадчивый и нежный женский голос.
Ваня вздрогнул, резко обернулся и прямо перед собой увидел невесть откуда тут взявшуюся красивую молодую женщину. Даже нет, скорее ещё девушку. Пламя свечи освещало только её лицо, а фигура говорившей постепенно скрадывалась темнотой и словно растворялась внизу во мраке.
— Как же я давно тебя ищу! — прошептала она и одним неуловимым движением, бесшумно, почти вплотную приблизилась к нему.
Иван, шаркнув камнями, непроизвольно отпрянул на шаг назад, но не испугался, а наоборот, скорее даже залюбовался ею. Да и как ею было не залюбоваться? Ведь она была очень, даже очень красивой. Юной и красивой. Да что там, она была прекрасной! Хотя нет, нет-нет, она, конечно, не была такой же красивой, как его мама, но тоже очень и даже очень-очень.
— Брат, братишка, — ещё раз прошептала она, вновь бесшумно пододвигаясь ближе, — как же долго я тебя искала…
Голос у неё был низкий и грудной. Он даже как-то не вязался с её внешностью, но тоже был очень и очень приятный. Она протянула к нему руки и, приблизив своё лицо к его лицу, нежно, даже не коснувшись, обняла его за плечи.
— Идём домой, — продолжила она, — пойдём, нас уже даже стены заждались.
С этими словами таинственная красавица сделала ещё какое-то неуловимое движение, свеча у Ваньки в руке вновь погасла, а девушка, всё так же не касаясь, подхватила мальчишку на руки и куда-то понесла в темноте, продолжая быстрым шёпотом причитать у него прямо над самым ухом:
— Братец ты мой любимый, братец Безымянный. Безымянный-Неназванный. Где же ты пропадал?! — шептала она — Как же я давно тебя ищщщу! Как же долго я тебя искала!..
Иван не видел и не чувствовал её, не слышал и не чувствовал её шагов, а слышал только её беспокойный шёпот и ощущал её стремительный бег, примерно так же, как ощущают, наверное, падение в пропасть. И в этот самый момент ему стало вдруг по-настоящему страшно. Оцепенение сменилось смертельным ужасом, и он закричал, срывая голос, что было сил:
— Я не твой братец! Отпусти меня! Ведьма! Ведьма! Я не твой братец, я Ванечка!
Но Эва — а это, как вы уже догадались, была именно она — словно и не слыша его, всё продолжала шептать и шептать и куда-то неслась в темноте с Ванечкой на руках.
— Отпусти! — закричал он ещё раз и в этот момент почувствовал резкий удар в лицо.
Очнулся Ванечка уже лёжа на земле. Лоб у него болел и, противно пощипывая, саднил. Он непроизвольно пощупал его рукой, рану сразу защипало ещё сильнее, и Ваня тут же отдёрнул руку. Тогда он сел в темноте, облокотился спиной о стену и пошарил руками вокруг. Неожиданно его пальцы наткнулись на выроненный им огарок свечи.
— Повезло так повезло, — подумал он про себя, достал из кармана спички и на этот раз быстро снова зажёг свечу.
— Ты зажигаешь свет, — вновь услышал он знакомый женский голос у себя за спиной. Обернулся и опять увидел её, на этот раз словно выныривающую из стены. И когда она проплывала мимо, оказалось, что на затылке у неё ещё одно точно такое же лицо и она говорит с ним двумя лицами сразу.
— Ты не проходишь сквозь стены, — продолжала она задумчиво. — У тебя течёт кровь, — потом немного помолчала, покусывая губы, и подытожила, покачивая головой: — Ты не мой брат. Если бы ты был моим братиком, я бы пронесла тебя сквозь любую преграду, и ты бы даже не коснулся её, а ты не мой брат, ты обманщик.
С этими словами она протянула свою руку с растопыренной пятернёй и вновь не касаясь схватила его за плечо.
— Сначала ты обманул свою маму, — сказал призрак, наклоняясь к нему и постепенно приближая свои глаза к его глазам, — а теперь ты захотел обмануть и меня, — шептал он всё тише и тише, продолжая своё движение так, словно желал войти в широко распахнутые от ужаса глаза мальчика.
— А ведь не брат ты, не брат мне, не брат… — ещё раз задумчиво констатировала Эва, после чего, резко отпрянув в сторону, стала меняться в лице.
«Боже мой, что же делать? — в отчаянье подумал Ваня. — Неужели всё? Неужели это всё? Сейчас засыплет — и поминай как звали!»
«Братик, как же его звали? — попытался он вспомнить. — Как же было его имя? Мама говорила? Мама ведь наверняка говорила!»
— Неназванный! Безымянный! — закричал он в отчаянии.
— Нет, это не его имя, — с грустным спокойствием сказала старуха, и огромные, как тараканы, густые слёзы неожиданно побежали из её глаз. — Его звали как-то иначе. Как-то ведь его звали… — продолжала она горестно рассуждать вслух.
— А ты хотел меня обмануть! — вдруг опять встрепенулась она. — Чему только тебя учили дома и в школе? Ай-яй-яй, как же тебе не стыдно? Ты хотел обмануть бедную старую женщину?!
— Я не хотел! — в отчаянии закричал Ваня.
— Ах, не хотел?! — заорала она на него страшным голосом. — А кто тогда хотел?!
И от этого её крика всё вокруг заходило ходуном, стены каменоломни задрожали, и посыпались первые камни.
«Неужели всё? — снова подумал Ваня. — Неужели всё?»
И словно ещё на что-то надеясь, скрещивая пальцы, украдкой потянул левую руку себе за спину. Но она заметила этот его жест и только грустно улыбнулась в ответ.
— Не выйдет, — хрипло прошептала она. — Не дома, не выйдет.
И в этот момент послышалось лёгкое шлёпанье босых детских ног, и в темноте прохода промелькнула белая рубашонка. Эва резко обернулась и тут же, забыв обо всём, бросилась за ней следом.

X
«Как он только ноги на камнях не ранит? — устало подумал Иван. — Впрочем, это уже не важно, спасибо тебе, спасибо тебе, Безымянный… Брат».
Облокотившись спиной о стену тоннеля, Ванька сидел на камнях поперёк прохода. Рядом с ним на земле подрагивал тусклый огонёк свечи.
«Сейчас она догорит, — рассуждал про себя мальчик, — и станет совсем темно».
Он вдруг почувствовал, что очень устал и делать ему совсем ничего не хочется. А хочется вот так вот сидеть, вытянув ноги, и смотреть, как догорает свеча. Он поднял первый попавшийся подходящий камень и принялся им царапать на стене послание: «Тому, кто меня найдёт…», но потом передумал писать долгое завещание и ограничился хрестоматийно кратким: «Здесь был Ваня».
«Не дома. Не выйдет», — вспомнил он последние слова Эвы.
— Ладно, надо идти, — сказал он себе. — Надо выходить из этих катакомб. Надо вставать и идти.
Ваня вдруг понял, что всё то, что до сих пор с ним происходило, было ещё не так уж страшно. Всё, что случилось с ним, скорее напоминало какую-то игру вроде казаков-разбойников, а действительно страшное начинается именно сейчас. Он либо выйдет и спасётся, либо останется здесь навсегда. Ваня мысленно так и сказал, как будто говорил о ком-то другом: «Останется здесь навсегда». Он не хотел думать слово «смерть», тем более применительно к себе. Он понимал, что с людьми так бывает, но только не с ним, он же не такой, с ним этого случиться не должно. По крайней мере сейчас. Потому что сейчас он встанет и пойдёт. Вопрос вот только, куда он пойдёт? Потому что у него есть как минимум два пути. Либо налево, либо направо. Главное сейчас — сделать правильный выбор и правильно распределить свои силы. Да, силы! Нужно ещё раз всё хорошенько обдумать, определить, в какой стороне выход, и, как говорят, подзаправиться перед дальней дорогой. Благо есть чем. Ванька порылся в сумке, достал из неё четвертинку чёрного, задул свечу, чтобы та зря не горела, и принялся в темноте всухомятку жевать хлеб. Пить ему, конечно, тоже хотелось, но он сказал себе, что по пути ему обязательно встретится подземное озеро с целебной и студёной водой, и тогда уж он непременно напьётся.
«Итак, в какую сторону? — думал он. — Налево или направо?»
Где-то он слышал или читал, что под землёй пламя свечи всегда колеблется, указывая на выход из пещеры. На самом деле это была одна из причин, по которой он взял с собой из дома именно свечку, а не фонарик. Но свеча до сих пор, как назло, горела ровно и даже не вздрагивала. Ну, если не считать сквозняка, которым её задуло в самом начале.
«Предательница», — сердито подумал Ваня.
Придётся положиться на авось. Ладно, в конце концов, выбрать между налево или направо — это гораздо проще, чем, как в сказках, выбирать одну из трёх дорог.
— А кстати, если учитывать ещё и ту дорогу, по которой герой приехал, — рассуждал Ваня, — то Витязь на распутье выбирал даже не из трёх дорог, а из четырёх. Следовательно, Ванька по-всякому был в выигрыше.
— Ну, так что? Налево или направо? — спросил он себя ещё раз. — Как там было в сказках? Налево пойдёшь — сам пропадёшь, направо пойдёшь — коня потеряешь.
«Коня у меня нет, — подумал Иван, подражая своему сказочному тёзке, — стало быть, пойду-ка я направо».
Вот так вот незатейливо и просто иногда в жизни решаются самые серьёзные вопросы. Доел Ваня свой хлеб, отряхнул руки, встал, положил ладонь на стену и сделал на пробу несколько шагов. Чтобы зря не жечь свечку, он принял решение, что будет идти в темноте, держась рукой за одну из стен. Во-первых, особо смотреть всё равно было не на что, а свеча только слепила глаза и двигаться по-любому приходилось ощупью. А во-вторых, чтобы не заблудиться в лабиринте, так и так надо всегда держаться одной из стен. Вот когда будет необходимо что-нибудь посмотреть, он зажжёт свечу и посмотрит, а так нечего зазря свет палить! Он сделал ещё несколько шагов в темноте и понял, что нормально, как говорится, потянет. Не быстро конечно, но двигаться можно. Аккуратно, внимательно, потихонечку, маленькими шажками…

XI
— Ахтунг! Хендэ хох! — внезапно раздалось из темноты, и в глаза ему ударил свет фонаря.
«Это по-каковски? — мысленно озадачился Ваня. — Это не по-русски».
— Кто это?! — непроизвольно прикрывая глаза рукой, тихо спросил он вслух и сам поразился собственному спокойствию. Да и ладно. Надо сказать, за сегодня с ним приключилось столько неожиданностей, что он от них уже даже не вздрагивал.
Это куда же его занесло? Напротив стоял какой-то чудаковатый дядька в железной каске, высоких сапогах и с огромным квадратным фонарём, больше похожим на маленький чемоданчик.
«Спасатель, что ли?» — недоумевал Иван.
И ему вдруг стало как-то даже обидно, что вот так вот теперь все его приключения и закончатся. А он-то уже всё спланировал и всё обдумал. И как экономить свечу, и как идти, держась рукой за стену, чтобы не заблудиться. Он даже придумал, как сам выйдет наверх из пещеры, и, может быть, даже успеет домой, и, может быть, даже мама ничего не заметит. Он так всё хорошо придумал, и вот теперь всё это рушилось.
— Аусвайс! — сказал грубый мужской голос.
— Аус — что?! — растерянно переспросил Ванечка.
Тогда вопрошавший подошёл к нему ближе, почти вплотную, Ваня даже разглядел щетину на его щеках и огромный чёрный фашистский крест на клапане нагрудного кармана его зелёного форменного кителя.
— Аусвайс! — гортанно рявкнул фашист ещё раз и посветил фонариком прямо Ване в глаза.
— П-п-простите, я вас не понимаю... — пролепетал мальчик.
— Ну и не надо! — неожиданно ответил тот и весело рассмеялся. — Проверка! — и добавил вполголоса, уже, как показалось Ване, с сочувствием: — Ты откуда такой?
— Я? Ванечка.
— Это я уже понял, — сказал странный дядька, многозначительно подмигивая. — А здесь-то ты откуда взялся?
— Я…
— Ты, ты!
Ваня замолчал. Он, конечно же, знал ответ на этот вопрос, но ему было почему-то очень стыдно. Не таким ему виделся финал его невероятных и героических приключений.
— Я заблудился, — наконец с трудом выдавил он из себя.
— Да это понятно… — как-то неожиданно, буднично и просто отреагировал тот на его признание.
— Ну, и где ты живёшь? — как бы вскользь снова спросил он.
— Я? — ещё раз растерянно уточнил мальчик.
— Ты, ты, а кто же ещё?
— Дома, с мамой, — сказал Ваня.
— Отличный выбор! — весело воскликнул фашист, легонько хлопнул его по плечу и расхохотался собственной шутке.
И вот тут Ване стало опять страшно.
«А ведь он не коснулся моего плеча! — подумал Ваня. — То есть шлепок-то, конечно, был, но касания… кажется, не было!»
— Хм, брат. Да ты же живой! Не, ну точно живой. Вон как пот на лбу выступил! — отпустил фашист зловещий комментарий. — Так ты, выходит, недавно здесь ошиваешься... — задумчиво закончил он свою непонятную реплику, не то спрашивая, а не то утверждая.
— Я солдатиков потерял, — ни к тому, ни к сему неожиданно произнёс Ваня, чтобы хоть как-то поддержать разговор и объяснить своё пребывание в этом подземелье.
— Ну, то есть не потерял, — поправился он, — а оставил. Мы здесь играли, играли, вот я солдатиков тут и оставил, — ещё раз уточнил он, не желая начинать новое знакомство со лжи.
— Да, видел я их, — задумчиво глядя себе под ноги, сказал дядька. — Железные такие парни, настоящие такие!
— Да-да! — оживился Ваня. — Я пошёл их искать, а потом заблудился.
— Эва, она такая, за этой не заржавеет… — опять задумчиво, словно о чём-то своём, произнёс загадочный собеседник.
— А кто это? — спросил его Ваня так, как будто бы первый раз слышал это имя. Нет, ну мало ли, а вдруг ещё что-нибудь интересное расскажет?
— О, это длинная история — ответил чудной дядька, — может быть, я тебе как-нибудь потом её расскажу, — и тихо буркнул, немного подумав: — Может быть.
«Может быть», — мысленно передразнил его Ваня.
— Простите, пожалуйста, — извинился он ещё раз на всякий случай, — а вы, наверное, немецко-фашистский захватчик, да?
Может быть, этого не стоило говорить, может быть, об этом не стоило спрашивать, но Ваньке было очень, ну очень-очень любопытно. Он же никогда в жизни не видел ни одного немецко-фашистского захватчика, а тут такая удача! С корявым крестом, в каске и вроде совсем не страшный даже!
Захватчик поднял голову и испытующе, с интересом посмотрел на Ивана. Мальчик съёжился под этим пудовым взглядом и сразу же триста раз проклял себя и своё любопытство, когда тот, глядя Ване прямо в глаза, размеренно и сурово произнёс:
— Вообще-то это страшная тайна, но ты, я вижу, парень хороший, поэтому тебе я её расскажу. Я не немецко-фашистский захватчик, — с этими словами он многозначительно поднял на своём френче клапан нагрудного кармана, на котором болтался фашистский крест, и под ним Ваня увидел вышитую на зелёном сукне красную звезду со скрещёнными белыми костями.
— Я пиратский партизан-разведчик, — торжественно сказал дядька. — Только смотри, никому не проболтайся, а то это страшная военная тайна.
И, видя зреющий в мальчишеских глазах вопрос, немного помедлив, многозначительно добавил:
— Ну, если только Чернышу или маме. Мама у тебя, по всему сразу видно, хорошая. Мама не проболтается.
И Ванечке почему-то опять за себя стало стыдно. Мама-то конечно, мама-то не проболтается… Но любопытство брало своё.
— А сколько вас тут? — не унимался Ваня.
— А вот это, парень, уже совсем большая военная тайна, — сурово ответил старый солдат. — Скажу тебе только, что нас тут достаточное количество. Потому как если нас будет больше или меньше, чем надо, война закончится, ибо равновесие тогда нарушится и кто-нибудь обязательно победит.
— Да-а-а, — соглашаясь с такими доводами, растерянно протянул Ванечка. — Тогда конечно... А вы тогда случайно не знаете, где здесь выход? — неожиданно вспомнив о главном, спросил он на всякий случай.
— Выход? — переспросил пиратский партизан-разведчик. — А, выход там! — с этими словами он рассеянно махнул рукой куда-то вдоль прохода. — Ступай прямо, я посвечу.
— А вы? — на всякий случай спросил мальчик.
— А мне нельзя, — сказал он. — Я же тебе говорю, равновесие нарушится. А потом, ну что мне у вас делать? У вас война есть?
— Дома нет. По крайней мере, я не помню, — честно ответил Ваня.
— Ну вот, — удовлетворённо резюмировал пиратский партизан. — Ступай, приятно было поболтать.
— И мне тоже, очень приятно было познакомиться, — вежливо сказал на прощание Ваня. Повернулся и пошёл в ту сторону, в которую указывал ему пиратский партизан.
— Иди, иди. Не боись, я свечу! — видя, что в какой-то момент Ваня в нерешительности замедлил шаг, крикнул ему призрачный партизан-разведчик. — Всё в порядке. Не бойся!
У него действительно был очень хороший и очень мощный фонарь.
— Всё под контролем!.. А с Евой я поговорю, она хорошая… ты заходи, если что!.. — продолжал он кричать ему вслед, покачивая издали фонарём.

XII
Штольня, а точнее, всё-таки штрек, как и ожидал Ваня, закончился вскоре небольшим гротом и узким лазом. В последний раз махнув на прощание рукой партизану-разведчику, Ваня протиснулся сквозь эту щель и оказался в крохотном каменном мешке. Упираясь затылком в его свод, он стоял, согнувшись в три погибели, и в поисках выхода шарил раскинутыми руками вокруг себя в темноте.
«Судя по тому, что я могу коснуться обеих стен сразу, — прикинул Ванечка, — очень может быть, что это опять тот самый “гномий грот”».
— Тогда где-то тут должен быть выход, — сказал он себе и, порывшись в сумке, достал из неё огарок свечи и спички.
И не надо тут удивляться. Мол, что это маленький мальчик, как старый дед, сам с собой разговаривает? Вы попробуйте хотя бы минуту просидеть один в глухой, пустой, тёмной комнате. Многие даже очень смелые люди в темноте начинают разговаривать сами с собой, чтобы было не так страшно и одиноко.
Действовать приходилось на ощупь, как заправскому спелеологу или партизану-подпольщику. Немного почиркав о коробок и сломав пару спичек, Ваня наконец-то зажёг свечу.
«Ну что же, мастерство растёт, — удовлетворённо отметил он про себя. — Надо будет дома ещё в туалете потренироваться».
И вот только тут, вспомнив о доме и о маме, Ваня задумался о том, сколько же прошло времени с тех пор, как он её ослушался и отправился за город, через поле, на реку, в старые заброшенные каменоломни.
А грот оказался действительно очень-очень маленьким. Выход из него Ваня разглядел почти сразу же, как только зажёг свечу. А ещё он увидел, что рядом с ним, в камнях под ногами, что-то блестит. Протянул руку. Ба! Да это же солдатики! Нашлись! А вот и танчик рядом! Да как же это он, когда сюда шёл, сразу-то не догадался здесь посмотреть? Эх, голова! Свечки пожалел!
Мальчик подобрал танчик, собрал солдатиков и рассовал всё по карманам. Ну, теперь-то он их уже ни за что не потеряет! И на этот раз, уже с пониманием дела, задув свечу, Ваня бросил огарок обратно в сумку и ощупью стал пробираться к выходу.

XIII
Когда он вылез на поверхность, была уже ночь. Ветер лениво шелестел редкой листвой, и через этот вздрагивающий чёрный шёпот угадывались какие-то неясные голоса, какие-то дальние хлёсткие вскрики, а вдоль реки и по перелеску, то вспыхивая, а то угасая, медленно блуждали маленькие огоньки. Ваня стал пристально вглядываться в темноту, пытаясь понять, что же это за светлячки? В конце концов, сейчас через них ему придётся бежать домой. Мама, конечно, будет ругаться и плакать, и он, без сомнения, будет наказан, но не торчать же по этому поводу здесь всю ночь.
И тут неожиданно прямо в глаза ему ударил яркий белый свет. Он заморгал, потом зажмурился, пытаясь привыкнуть, и в это мгновение кто-то большой и чёрный кинулся на него из темноты. Ваня инстинктивно отшатнулся назад и упёрся спиной в стену. Всё, бежать было некуда. В воздухе мелькнули чёрные когтистые лапы, в лучах слепящего света возникла распахнутая пасть с огромными жёлтыми клыками, на Ваню пахнуло удушливым смрадом и… мокрый шершавый язык в одно движение облизал ему всё лицо.
— Черныш?! — не то удивился, не то обрадовался мальчик. Пёс отскочил на шаг, завертел хвостом и, припадая на передние лапы, залился радостным звонким лаем. И в этот момент прямо в глаза Ване ударил ещё один луч света, после чего незнакомый мужской голос громко спросил:
— Живой?!
— Живой, — оторопело сказал Ваня шёпотом.
— Нашёлся! Живой! — закричал мужчина куда-то назад в темноту. И там сразу закрутились огоньки, загалдели голоса, и всё пришло в движение.
— Руки целы, ноги целы? — снова спросили его.
— Целы, — эхом повторил Ваня.
— Ну, тогда держись! — и чьи-то сильные руки его подхватили и вынесли из каменоломни. И это были самые настоящие руки, потому что Ванька их почувствовал. Потом эти руки положили его на носилки, и другие сильные руки взяли эти носилки и куда-то его понесли. Рядом прыгал и лаял Черныш, а из темноты выплывали то медики в белых халатах, то спасатели в рыжих касках. А ещё рядом шла его мама, она плакала и то и дело хватала его то за руку, а то за плечо. И Ванечке было почему-то за неё очень-очень стыдно. Ну правда, зачем она себя так ведет? Всё же нормально. Прямо даже перед людьми неудобно.
А потом его осматривали врачи. К этому Ваня отнёсся уже с пониманием. Всех космонавтов и всех путешественников всегда сначала осматривают врачи. Доктора обрабатывали чем-то рану у него на лбу, слушали его стетоскопом, мерили температуру, светили фонариком в глаза, он показывал им язык, и всё это время рядом плакала и причитала его мама. А потом к Ване подошёл генерал. Ну, может быть, это был и не генерал, но у него были самые большие звёзды на погонах, поэтому Ваня про себя назвал его генералом.
— Как же так, Иван?! — сказал «генерал». — Как же это вы не послушались мамы и пошли играть за город, через поле, на реку, в старой заброшенной каменоломне?! Тем самым вы подвергали опасности не только себя, но и материнское сердце! Стыдно, молодой человек, очень стыдно! Немедленно попросите у мамы прощения и пообещайте, что вы больше никогда! Слышите меня? Никогда так не поступите!
И Ваня попросил прощения и клятвенно пообещал, и мама ему поверила и его простила. После этого «генерал» снял с себя фуражку и, уже перейдя с ним на ты, добродушно, как старому приятелю, сказал:
— А знаешь? Я тебе тоже верю, парень! Смотрю вот тебе в глаза и вижу, что ты честный и хороший человек! Поэтому вот тебе моя фуражка! Учись хорошо, примеряй её каждый день, и как станет она тебе впору, приходи к нам в МЧС, будем спасать человеков.
— Людей? — переспросил Ваня.
— И их тоже, — сказал «генерал». — В общем, приходи. Нам такие умные и смелые парни, как ты, ой как нужны! С этими словами он водрузил Ване на голову свою фуражку, встал, пожал ему руку, приобнял за плечи его маму, а потом со всеми попрощался, сел в свой вертолёт и улетел в ночное небо.
А Ваня всё стоял, смотрел ему вслед и думал о том, что, когда вырастет большим и станет проницательным, он тоже обязательно научится летать к звёздам и хороших людей отличать по глазам от плохих.

Однажды давным-давно.

Посвящается друзьям моей юности — спелеологам из города Жуковского Вите Пушкарёву, Димке Шико и Миколе Бетонному

I
Однажды давным-давно, где-то далеко-далеко, на краю одного маленького-маленького города, в маленьком многоквартирном доме жил один маленький-маленький мальчик. Впрочем, как маленький? Уже не такой и маленький, уже в школу ходил. И звали его Ванечка. Мама Ванечки ходила на работу, а папа у Ванечки был космонавтом. Read more...Collapse )
И вот однажды утром мама сказала Ванечке, уходя на работу:
— Суп на плите, придёшь домой со школы, пообедай и обязательно делай уроки, приду — проверю. И ни в коем случае не ходи играть за город, через поле, на реку, в старые заброшенные каменоломни.
А мальчик её не послушал. Как пришёл со школы, поел и сразу же побежал за город, через поле, на реку, к старым заброшенным каменоломням. Подбегает он к входу в каменоломню, заглядывает в полуобвалившийся грот, а там темно, внутри ничего не видно и вокруг никого нет. Боязно ему стало, хотел было уже обратно домой бежать и вдруг слышит, словно кто-то тихо камушком об камушек постукивает. Пригляделся, а там внутри у входа во мраке сидит такой же, как он, маленький мальчик, тоже, как и Ваня, одетый в синие штанишки, но почему-то в белой рубашке и босой. Сидит себе в темноте на корточках и из камушков на земле что-то складывает, будто бы домик строит.
«Наверное, у них в классе сегодня праздник был, — глядя на рубашку, подумал Ваня, — а ботинки он по дороге в реке утопил».
Стало ему любопытно, что этот мальчик там делает. Залез Ваня внутрь, сел напротив и тоже стал из камушков домик складывать.
— Меня Ваня зовут, — представился он, — а тебя как?
А мальчик ничего не отвечает. Сидит, только улыбается да камушки перекладывает.
— Ты что, немой, что ли? — спросил Ванечка и не удержался, съязвил: — Или у тебя имени нет? Ты безымянный?
А мальчишка только улыбается да головой кивает; молчит да камушки перекладывает. «Немой, наверное, — с сочувствием подумал Ваня. — Скучно тут ему, пожалуй».
— А хочешь, я тебе помогу? — спросил он.
А мальчик ничего не сказал, только улыбнулся в ответ и так бочком-бочком отодвинулся в сторону. Мол, присаживайся, присоединяйся. Ну, тогда и Ванечка осмелел, перебрался вглубь грота и присел рядом с ним на корточки. Стали они тогда вместе домик строить, камушки перекладывать. Целый день они так вдвоём играли-играли — и так им интересно было! Мальчишка-то этот всё молчал, понятное дело. Ну, а Ваня ему всё что-то рассказывал. И про школу, и про учительницу Татьяну Романовну, и про ребят, и про собаку Черныша, которая трёх щенков принесла. А новый Ванин приятель только улыбается, слушает да головой кивает. В общем, хорошо им было. Так день и пролетел незаметно. А потом Ваня смотрит, а на улице-то уже смеркаться стало. Солнце за рекой уже совсем низко висит, и вообще ему уже домой пора — скоро мама придёт. Встал он тогда, попрощался с новым другом и побежал скорее к себе обратно, так, чтобы дома раньше мамы оказаться и та ничего не заподозрила. Пришёл Ваня домой, руки вымыл и сел у себя за столом уроки делать.
Через полчаса приходит мама с работы и спрашивает:
— А что это ты всё ещё уроки делаешь? Чем это ты весь день прозанимался? Ты ведь не ходил за город, через поле, на реку, к старой заброшенной каменоломне?!
— Нет, что ты, мамочка! — соврал Ваня. — Просто нам очень-очень много задали.
— Смотри! — строго говорит ему мать. — Никогда-никогда, ни в коем случае не ходи играть за город, через поле, на реку, в старые заброшенные каменоломни!
И добавила:
— Всё, потом допишешь, давай иди ужинать, а то совсем остынет, и поздно уже.
Поужинал Ваня, помог маме посуду помыть, дописал, что надо было в тетрадке дописать, и лёг спать.


II
Но не шёл что-то Ване сон. Всю ночь проворочался он в своей постельке. Всё ему не спалось, а грезилось, как они с тем мальчиком из камушков под землёй домик строят. Только-только под утро и заснул, а тут уже и будильник прозвонил.
Заходит мама, раздёргивает шторы на окнах и говорит:
— Всё, вставай. Хватит спать, а то в школу опоздаешь!
А Ванечке ну так спать хочется! Так в школу неохота!
— Ма-ам, ну ма-ам! — затянул Ваня. — А можно я в школу не пойду, а? А то мне чего-то нехорошо.
И, немного помедлив, с надеждой, слабым голосом:
— А может, я заболел, а?
Мама подошла к Ване, потрогала ему лоб, поцеловала его и строго так сказала:
— Хватит! Вставай! Не выдумывай! Нет у тебя температуры. Давай умывайся, одевайся и дуй на кухню завтракать! А то и вправду опоздаешь.
Позавтракал Ваня, сложил учебники и тетрадки в портфель и потихонечку, так, чтобы никто не увидел, ещё танчик и десяток солдатиков в него бросил. А мама провожает сына в школу и у двери опять говорит:
— Суп на плите, салат в холодильнике. Придёшь со школы, обязательно поешь и садись делать уроки. Приду — проверю. Я сегодня немного задержусь на работе, веди себя хорошо. Никому не открывай и, главное, ни в коем случае не ходи за город, через поле, на реку, не играй ни с кем в старых заброшенных каменоломнях!
— Хорошо-хорошо, мамочка, — ответил Ваня и повторил вслед за ней для пущей убедительности слово в слово: — Я ни за что не пойду ни с кем играть за город, через поле, на реку, в старые заброшенные каменоломни.
На том они распрощались да и разошлись. Ваня взял портфель и побежал в школу, а мама взяла свою сумочку и отправилась на работу.
Еле-еле Ваня высидел до конца уроков. Всё на стуле ёрзал да в окно поглядывал. Думал о том, как пойдёт он после школы за город, через поле, на реку, в старые заброшенные каменоломни играть с немым мальчиком в танчики и солдатиков и как будут они строить для них из камушков домики и настоящую крепость.
Едва только прозвенел звонок с последнего урока, схватил Ванька свой портфель и побежал домой. По дороге ему Черныш встретился. Пёс обрадовался, хвостом виляет, поиграй, мол, со мной! Ваня торопливо его на ходу за ухом потрепал: «Извини, мол, некогда мне» — и дальше побежал.
Есть ему совершенно не хотелось, поэтому домой он заходить не стал. Только по-быстрому поднялся к себе на этаж, прямо на лестничной площадке танчик с солдатиками из портфеля вынул, по карманам их рассовал, а потом дверь в квартиру только слегка приоткрыл, портфель в коридор бросил, захлопнул её и побежал скорей-скорей, бегом-бегом вниз по лестнице — за город, через поле, на реку, в старые заброшенные каменоломни. Да успеет он ещё эти уроки сделать! Да и что там делать? Почти ничего же не задали!
Прибегает он к входу в старую заброшенную каменоломню, запыхался, сердце колотится, стоит, отдувается, смотрит по сторонам — нет никого. Только кузнечики в траве стрекочут да пустые бутылки по кустам валяются. Заглянул внутрь грота, а внутри тоже никого не видно. Прислушался, не слышно ли, как камушки стучат. Ничего не слышно. Только кровь от бега в ушах стучит да листья на деревьях от ветра шуршат-перешептываются. Сел Ваня на какую-то корягу у старого костровища. Посидел, успокоился, дыхание перевёл. А над головой птички щебечут, солнышко в небе светит, хорошо-то как! Ладно, думает он себе, а может быть, всё-таки залезть туда, в пещерку эту, да и там внутри всё уже осмотреть как следует? В прошлый-то раз он же тоже того мальчика не сразу заприметил.
Опять подошёл Ваня к входу в старую заброшенную каменоломню. Снова заглянул он внутрь грота, а одному-то туда заходить неприятно, боязно. Стал он в него опять изо всех сил таращиться, не увидит ли там чего, и прислушиваться, не стучат ли где тихо камушки. А там только тишина, темнота, корни висят, землёю пахнет да сыростью тянет. Чисто разбойничий вертеп! И как только со света туда заглянешь, так сразу ничего не видать. Стоит Ваня у входа в полуобвалившуюся штольню, о камень рукой опёрся, вперёд наклонился, шею вытянул, глаза в темноту до боли ломает. Нет никого. И только-только собрался он уходить, как вдруг кажется ему, что он видит, будто бы есть впереди в завале какой-то небольшой проход. Вроде как щель какая-то между камнями. С одной стороны, страшновато, конечно. Это же путь в подземелье, а может быть, даже в подземный лабиринт. Но, с другой стороны, ведь если он туда не полезет, то он потом уже никому ничего не расскажет, потому что он будет трусом. А вот если он туда полезет, то он, конечно, если захочет, тоже никому ничего не расскажет, но уже потому, что у него будет тайна. Согласитесь, это большая разница. Тайна же — это почти как собака. Её тоже можно выгуливать во дворе, и каждый будет пытаться к ней прикоснуться и втихаря угощать своим любопытством.
«Эх! Надо было Черныша с собой взять, — с сожалением думает Ваня. — Собака, она и защитит, если что, и по следам назад, если что, всегда выведет. Ладно, так посмотрю, далеко не пойду, а только гляну слегка. А вдруг там, дальше за проходом, какая соседняя пещерка есть, а этот мальчик как раз в ней сидит и меня дожидается».
Залез Ваня в каменную нишу, потянулся в расщелину рукой, пошарил в ней, а там и правда оказался такой извилистый и узкий лаз, что пройти его можно только боком, причём спиной вжавшись в стену. А потолок такой низкий, что даже маленькому мальчику, чтобы пробраться, нужно голову то и дело набок наклонять. Протиснулся Ваня сквозь эту щель, а за ней и вправду оказалась ещё одна пещерка. Ну, так… Может, и не пещерка, а какая-то старая заброшенная выработка. Только уже совсем маленькая, как чуланчик какой. Если руки раскинуть, то обеих стен сразу коснёшься. Такая маленькая, что даже непонятно, как взрослый человек в ней киркой махал. Словно там не люди, а гномы камень добывали. И совсем-совсем тёмная, практически чёрная, потому что в неё уже совсем-совсем свет не проникает.
«Да... — думает Ваня. — Надо было из дома не танчик и солдатиков, а свечку и спички брать».
И вот сидит маленький-маленький мальчик на корточках в маленьком-маленьком, чёрном-чёрном каменном мешке, как в склепе. Головой вертит, глазами по темноте водит, а вокруг никого-никого, лишь только звенящая тишина, холод, сырость и мрак подземелья. Сам-то Ваня до этого, понятное дело, в склепах никогда не бывал, не довелось ещё, но вот в фильмах про пиратов и скелетов склепы видел. В этих фильмах в склепах скелеты хранили свои сокровища, а пираты пытались их у скелетов отнять. Поэтому Ваня точно знал, что склеп — это место, в котором живут скелеты и встречаются пираты. Страшновато стало Ване. Он даже засобирался было назад, домой, и стал даже сожалеть о том, что обманул свою маму, как вдруг слышит, будто бы в тишине, где-то недалеко, тихо так тихо камушек о камушек постукивает. Сначала раздельно: тук, тук, тук, а потом подряд часто и дробно: тук-тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук, словно где-то трёхногая лошадка скачет, — и снова тишина, и снова раздельно: тук, тук, тук. Обрадовался Ваня, страшные мысли сразу его покинули, и стал он ощупью на звук пробираться. Протиснулся опять в какую-то щель между камнями. Пару раз остановился, прислушиваясь, правильно он или неправильно движется, и вдруг увидел через плечо, в проходе перед собой, как в темноте сочится откуда-то сверху тусклый и неясный свет. И там, в этом холодном призрачном свете, посреди большого-большого, чёрного-чёрного каменного грота сидит на корточках его давешний приятель. Тихо так сидит и то ли прекрасный и неприступный замок строит, а то ли просто так камушки перед собой перекладывает. Тук, тук, тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук… Обрадовался Ваня, и мальчик ему тоже обрадовался. Заулыбался и бочком-бочком так подвинулся в сторону, мол, присаживайся, присоединяйся. Ванька тогда подошёл к нему, приосанился, многозначительно вывернул карманы школьных брюк, вывалил из них солдатиков, достал танчик и гордый собой пристроился на корточках рядом.
Не знаю, как долго продолжалась бы эта увлекательная игра, если бы в каменоломнях не было столь прохладно, что в какой-то момент стало попросту холодно. Поначалу он ёжился, дрожал, но терпел. Стучал зубами, играл в полярника и боролся. Потом снова ть-терпел, потом был мужчиной и ть-ть-терпел ещё чуть-чуть, и так постепенно, постепенно, пока губы у него не посинели и всё терпение в нём окончательно не съёжилось. К тому же, как вы помните, дома он не отобедал и теперь, разумеется, отчаянно захотел есть. Ну, и хорошо, а то в азарте игры он совсем потерял счёт времени.
— Я п-п-пойду, — неожиданно, без предисловий, но с явной неохотой сказал Ваня. Мальчик понимающе посмотрел на его дрожащие губы и вроде бы как даже слегка улыбнулся. Иван сначала сгрёб было к себе танчик и солдатиков, но потом, немного помедлив и о чём-то подумав, отодвинул их обратно.
— Пусть они здесь пока побудут, а я завтра за ними приду, — сказал он, и мальчик с благодарностью кивнул ему в ответ головой.
— Мне они точно сегодня уже без надобности, — тихо бормотал Ванька себе под нос, тесным лазом пробираясь наверх к свету. — Мне сейчас уроки делать. И вообще, будут карманы оттягивать. А завтра я всё равно сюда играть прибегу.
На этот раз, когда он вылез из каменоломни, было уже темно. Смеркалось, грузное бесформенное солнце медленно оседало в багровых облаках за рекой, и, постепенно вырастая, вытягивались и ползли по земле длинные-длинные чёрные тени деревьев. Ветер покачивал из стороны в сторону зыбкие, тощие кроны, шипел редкой листвой, ветви переплетались и шевелились в траве у ног маленького мальчика, как огромные чёрные змеи, а тонкие раздвоенные веточки тянулись к нему дрожа, словно тысячи тысяч чёрных жал.
Ваня закричал и, затравленно озираясь на бегу, бросился через поле по тропе к дому.

III
Когда он, испуганный и запыхавшийся, ворвался в свою квартирку и захлопнул за собой дверь, одни страхи и опасения сразу сменились другими. Мамы, слава Богу, дома ещё не было, но она должна была уже вот-вот, с минуты на минуту появиться. Понятное дело, что он совершил ужасный поступок, но он не хотел быть плохим, Ваня хотел быть хорошим, поэтому надо было поторапливаться. На ходу в коридоре скидывая с себя ботинки, он по пути подобрал с пола свой портфель и побежал к себе в комнату. Там, не присаживаясь, вытряхнул его содержимое на письменный стол и разбросал в беспорядке по столешнице, произвольно распахивая учебники и тетрадки так, как будто бы именно сейчас, именно в эту минуту он что-то в них пишет или что-то читает. После чего включил настольную лампу, быстро ещё раз оглядел свою канцелярскую инсталляцию и, удовлетворённый полученным результатом, кинулся на кухню. В кухне на плите стоял суп, но есть его, понятное дело, времени уже не было. Тяжело вздохнув, мол, я-то что, я бы рад, но делать-то, в общем, нечего… Ваня схватил кастрюлю, побежал с нею в туалет и выплеснул всё её содержимое в унитаз.
«Скажу, что съел, а скоро ужин, голодным не останусь, — решил он. — Главное, чтобы мама не догадалась, что я ослушался её и ходил играть за город, через поле, на реку, в старые заброшенные каменоломни!»
После этого Ваня поставил кастрюлю в раковину, залил её водой и вернулся обратно к себе в комнату. И только он уселся за столом, взял в руки авторучку и подвинул к себе тетрадь, как в прихожей за стеной тихо хлопнула дверь.
«Ну, вот и всё. Вот и мама пришла. Уф! Успел», — мысленно выдохнул Ванечка, скрестил на левой руке средний и указательный пальцы, заложил её за спину и беззвучно зашептал одними губами старое дворовое заклинание:
— Хоть бы пронесло, хоть бы пронесло…
С одной стороны, Иван понимал, что переступил сегодня некую черту, и, сжавшись в предчувствии законного родительского гнева, внутренне зажмурился. Но, с другой стороны, вчера же всё обошлось, а это дарило надежду. В любом случае, суеверно полагал он, чем сильнее боишься, тем больше шансов избежать наказания.
— Ваня! — прямо с порога негромко окликнула мама. — А что это у нас дверь не заперта?
— Не заперта? — эхом переспросил Ваня, не вставая из-за стола. Нет, он не изображал недоумение, он действительно не ожидал сейчас такого вопроса и искренне был ему удивлён.
— Ой, а я это… я, наверное, забыл! — не находя, что ответить, воскликнул Ваня, на этот раз уже с некоторым облегчением. Ведь, с одной стороны, ко всем его сегодняшним прегрешениям прибавилась ещё и незапертая дверь, но, с другой стороны, по сравнению со всем остальным незапертая дверь — это, как говорится, уже ни о чём.
— Это ты верно подметил, — словно читая его мысли, с грустным ехидством устало прокомментировала мама, — у нас так всю квартиру скоро вынесут.
— Извини, пожалуйста! Я нечаянно! — поспешил он загасить назревающий было конфликт. И снова, мысленно зажмурившись, истово зашептал одними губами: — Хоть бы пронесло, хоть бы пронесло…
— А почему это у тебя такие ботинки грязные, ты не помыл, бросил? — бессвязно, в стиле Красной Шапочки продолжала мама комментировать свои маленькие открытия.
— Это я случайно наступил, я помою! — в отчаянии воскликнул Ваня, прямо-таки уже физически ощущая, как у него в горле нарастает ком лжи.
— Ваня, ты вылил суп в унитаз?! — в следующий же момент негодующе воскликнула мама, выходя из туалета. — Ваня, что случилось? В чём дело? Что это значит? Почему… — с этими словами мама заглянула в комнату к сыну, да так и застыла в дверном проёме, замерев на полуслове.
— Ваня, ты почему такой мурзатый? В чём у тебя брюки? Почему у тебя такие штанины грязные? — медленно проговорила она. — Ты что? Ходил играть за город, через поле, на реку, к старым заброшенным каменоломням?! Да? Сыночка, только ради Бога не молчи. Говори! Пожалуйста, говори! Мама тебя не бросит. Мама поможет. Мама всё-всё поймёт!
И тут уже Ваня не выдержал и разрыдался и всё-всё-всё рассказал своей маме. И про суп, и про танчик, и про солдатиков, и про босого маленького мальчика в белой рубахе.
— Боже мой, Ванечка, сыночек, — запричитала она, — что же ты наделал?! Ты же даже не представляешь, что ты наделал и как тебе повезло! Как нам обоим повезло! Это же был не просто немой маленький мальчик, это же был Безымянный! Младший братик Эвы Двуликой! А если бы Эва вас нашла? Что бы мы делали? — голос мамы взволнованно задрожал.
— Где бы я тогда тебя искала?! — воскликнула она и сразу в слёзы! И тут они уже оба разрыдались. А потом обнялись, поплакали ещё друг на друге, поплакали, а потом, как только слёзы у них закончились и оба успокоились, отправила мама сына сперва в ванну, после чего покормила и стала его спать укладывать. А Ваньке-то теперь какой сон? Ему же теперь уже про Эву Двуликую знать интересно. Он же только про пиратов и скелетов знает, а про неё первый раз слышит.
— Мама, мам! — шепчет он. — А расскажи мне, пожалуйста, про Эву Двуликую. Ну пожалуйста! Ну расскажи! А я тебе пообещаю, что хорошо-хорошо себя буду вести!
А мама как раз только-только встала и собралась уходить!
— А спать после этого ты как будешь? — спрашивает она.
— И спать тогда тоже буду. Ну пожалуйста, ну расскажи, — продолжает Ванечка заговорщицким шёпотом.
— Точно? — засомневалась мама.
— Точно-точно, правда-правда!
— А что это мы шепчемся?
— А это чтоб таинственнее было.
— А, ну тогда ладно, ну хорошо, тогда слушай, — немного подумав, согласилась мама и вновь присела на край Ваниной постели.



IV
— Где это случилось, я точно указать не могу. Мне когда-то рассказывали эту историю и про Керченские каменоломни, и про какие-то пещеры, то ли в Карпатах, то ли на Кавказе, или, например, даже про Сьяны или Никитские каменоломни в Подмосковье. Время событий тоже точно назвать не получится. Одно только понятно — дело происходило во время войны. А уж какая это была война, тоже одному Богу известно. Если, допустим, в начале XIX века Никитские каменоломни уже существовали, то это могло произойти, например, в том же селе Никитском, что недалеко от аэропорта Домодедово, ещё во времена сожжения Москвы Наполеоном. Но я не буду рассказывать тебе про войну с французами. Лучше я расскажу тебе историю про немецко-фашистских захватчиков. Я же выросла на книжках про подвиги Маши Брусникиной и Зины Портновой, а поэтому мне так удобнее строить своё повествование. Ну так вот. Жила-была девушка Ева. Была она, как водится, юна и прекрасна, и был у неё, разумеется, младший брат. Совсем младший. Ну, то есть маленький ещё, почти такой же, как ты. Имени его я, к сожалению, не знаю — выдумывать не буду. И вот жили бы они долго и счастливо, если бы не случилась в стране война. Наши войска тогда отступили, и пришли к ним в село немецко-фашистские захватчики. Ходят по селу.
— Хендэ хох! Аусвайс! — кричат.
А аккурат недалеко от их дома, прямо за околицей, были то ли пещеры, а то ли старые заброшенные каменоломни.
— Как у нас? — спросил маму Ванечка.
— Да, как у нас, — ответила ему мама.
— Так вот, — продолжила она, — часть деревенских мужиков, разумеется, сразу взялась за ружья да за топоры и ушла под землю за село в партизаны, а другая часть осталась на селе и ушла в подполье. Ну, а юная и прекрасная девушка Ева стала связной между партизанами и подпольщиками. В отряде ей, разумеется, как велось это между подпольщиками и партизанами, дали сразу настоящую подпольную кличку, и стали её звать между собой не Ева, а Эва. Чтобы на улице, со стороны, врагам непонятнее было. Вроде бы просто так, как окликают кого-то или удивляются чему-то, а она, если что, вроде бы как и ни при чём вовсе. А чтобы ещё меньше привлекать внимание фашистов, Ева ходила на задание, на встречу к партизанам, вместе со своим маленьким братиком. Как будто они пошли на природу за село погулять. Бабочек половить, грибы пособирать, ну, или ещё что-нибудь такое.
Долго ли, коротко ли, но прознали однажды фашисты, что Ева связная в сопротивлении. Не знаю как. Возможно, кто-то из полицаев-предателей донёс. Был там один из местных, тайно в неё ещё со школы влюблённый. Увидел он, что она куда-то туда-сюда ходит. Понапридумывал себе, видно, всякого. Представил, как подходит к ней партизан удалой, обнимает да целует её, а она только толкается да смеётся. Взревновал до беспамятства, да и выследил её. А может, и так просто, сам собой извёлся, всю ночь проплакал-протосковал, а с утра порешил: так не доставайся же ты никому! А потом пошёл в местное гестапо да и предал её злым фашистским нелюдям. А те и рады-радёшеньки. Организовали круглосуточное наблюдение и взяли девчонку в оперативную разработку.
Ну так вот. Как только она вышла с секретным донесением из дома и пошла по своему обыкновению за село к партизанам, кинулись фашисты за нею следом, чтобы её, стало быть, догнать, схватить, отнять у неё, значит, секретное донесение и выведать через то все партизанские тайны. Бросилась девушка от них бежать… так добро бы она была бы одна, с ней же ещё был её маленький братик. Далеко ли ты убежишь с ребёнком на руках? Слава Богу, рядом уже находился вход в пещеру. Ну, и Ева с братом, понятное дело, кинулись туда, чтобы там спрятаться, а фашисты за ними.
И ведь знали, что под землёй партизаны, а подземных дорог не знали, но всё равно туда полезли. Не то чтобы эти немцы прямо такие глупые и смелые были. Просто с ними же был тот самый полицай, который предал Еву, а он-то был из местных и знал эти каменоломни как свои пять пальцев.
— Тафай-тафай, — кричали они ему. — Ити фперёт. Показыфай нам тарока! А мы схватить и вернуть тебе тфой русский тефка!
Хитрые они были, одним словом. Хотя, может быть, это у них изначально такой план и был. Может быть, они собрались тогда страшною силой и рассчитывали, что Ева их к партизанам так как раз и приведёт. Но она была к тому времени уже опытной подпольщицей. Она поняла их коварный замысел и не пошла в отряд, а стала немцев водить кругами по всей системе. И вот пока она фашистов и полицая-предателя под землёй кругами водила, младший брат у неё и потерялся. Ну, знаешь, как это бывает. Бегали-бегали дети вечером во дворе. Бегали друг за дружкой, взявшись за руки. Лазили-лазили по кустам в темноте. А потом бац! Пальцы у одного и разжались — и всё, и даже не поймёшь, как это произошло. И как после этого старшей сестре назад возвращаться? Дома мать с отцом, что она им скажет? Вот и тут то же самое. А назад-то идти нельзя, сзади фашисты! Но делать нечего, развернулась Ева и пошла обратно, искать младшего брата.
И вот о том, что произошло дальше, мнения разнятся. Кто-то говорит, мол, поймали её фашисты. Стали отнимать шифровки и выпытывать партизанские тайны. А кто-то говорит, что эти изверги поймали и убили у неё на глазах её младшего брата, а кто-то говорит, что они поймали и замучили только саму Еву, а мальчонка всё-таки в суматохе сбежал. Ну, в общем, как только это произошло, Ева то ли от горя, то ли от ужаса умом тронулась, потом страшно расхохоталась, лицом переменилась, словно постарела сразу на тысячу лет, и закричала так истошно и так пронзительно, что земля вокруг задрожала так, словно вскипела. Своды пещеры с грохотом обрушились и похоронили под собой всех-всех-всех, кто там был. И полицая-предателя, и Еву, и её братика, и немецко-фашистских захватчиков. С тех самых пор и блуждает неупокоенный дух юной партизанки-подпольщицы по подземельям и ищет там во тьме своего пропавшего младшего брата. Кто-то видел её в пещерах на Кавказе, кто-то в угольных шахтах Донбасса, а некоторые даже в Никитских каменоломнях под Москвой. И очевидцы рассказывают, что если она встретит тебя, то заглянет прямо в твоё сердце и увидит в тебе либо партизана-подпольщика, либо немецко-фашистского захватчика. И тогда уж либо мимо пройдёт, а коли заплутал, то даже выведет тебя, либо изменится в лице и… но не будем о грустном. Так вот, если по каким-либо причинам она разглядела в тебе немецко-фашистского захватчика и стала меняться лицом, спасти тебя может только её младший брат. Если мальчонка в этот момент мелькнёт где-нибудь в боковой штольне или в какой-нибудь расщелине, то она тут же о тебе забудет и бросится за ним следом.
Короче, если заблудился в пещере, смерть близко и больше нет никакой надежды, зови Эву. Но только именно Эву, а не Еву. Так скорей за партизана сойдёшь. И если ты хороший человек, она выведет. А если вдруг увидишь, что Эва меняется лицом, — кричи что есть сил, зови её брата. Тогда вся надежда лишь на него. Жалко вот только, что я имени его не помню.
Закончила свой рассказ мама, наклонилась к Ванечке, чтобы перед сном его поцеловать, смотрит, а он уже и заснул. Тогда мама поправила ему одеяло, тихонечко вышла из комнаты и выключила свет. И всю ночь снились Ване старые каменоломни, отчаянные погони, партизаны-подпольщики, маленький босоногий мальчик, пёс Черныш и немецко-фашистские захватчики.

V
А наутро Ванечка заболел. Простыл, наверное, пока в холодных катакомбах под землёй лазил. Поначалу, как проснулся, вроде ничего ещё было, только немного ломало да глотать было больно, а вот к завтраку уже и голова заболела, и температура поднялась. Потрогала мама Ванечке лоб, поставила ему градусник, так и есть: тридцать семь и два.
— Самая противная температура! — сказала мама и оставила сына дома. После этого она позвонила бабушке, вызвала врача из поликлиники, поцеловала Ваню на прощание в лобик и ушла на работу. Сначала приехала мамина мама, потом, следом за ней, пришёл доктор. Он долго мял Ване живот, водил по спине и груди холодным фонендоскопом, слушал, как Ванечка дышит, заглядывал ему с ложечкой в рот, ставил под мышку градусник и мерил температуру. В общем, он делал всё то, что всегда делали и делают все врачи в подобной ситуации. А Ваня дышал — не дышал, говорил «а-а-а», показывал язык и сколько ни силился, но так и не мог понять, зачем вообще нужен был доктор, если градусник лежит под кроватью в аптечке, ложечку принесли с кухни, а лечат потом мама и бабушка?
— ОРЗ! — наконец авторитетно заявил врач. Выписал на бланке рецепт и оставил Ванечку на неделю дома. Бабушка забрала рецепт, проводила доктора до дверей, а потом сама оделась и ушла за лекарством в аптеку.
Остался Ваня дома один. Скучно ему стало. Вылез он из-под одеяла и пошёл к маме в комнату, телевизор по каналам попереключать. Сел он на диван, сидит, переключает, а там только про спорт, про политику да про каких-то учёных. Сначала Ваня смотрел на метателей ядра, но они ему быстро надоели. Потом он поглядел, как взрослые машут руками и орут друг на друга, а потом он переключил на ту самую передачу, где умные дядьки у доски с мелом в руках рассказывали друг другу умные вещи. Ванька ни слова не понимал из того, что они говорили, но ему почему-то было жутко интересно их слушать. Дядьки рисовали на доске какие-то графики, смешивали что-то в маленьких колбочках и пробирочках, чертили волнообразные кривые, писали какие-то замудрёные формулы, показывали космические снимки, а Ваня всё смотрел и смотрел на них, внимал им, и грезились ему далёкие звёзды, космические корабли, иные миры, другие планеты. Ване вообще нравилось наблюдать торжество науки. В этот момент он представлял себя великим первооткрывателем, как идёт он, такой очень смелый и умный, в серебристом грабрефритовом скафандре по далёкой и таинственной планете с верным низабаровым квадрогрызором на плече, как прячутся от него в фиолетовых инопланетных чащах коварные гудлые злечи и как…
Но в этот момент из аптеки вернулась бабушка, выключила телевизор и отправила Ваню на кухню делать ингаляцию. Конечно, дыша в ингалятор, тоже можно было представлять себя космическим путешественником, но это уже было не так интересно.
Вообще-то Ваня любил болеть. То есть он любил, конечно, не то, что он кашлял, чихал или то, что у него болело, скажем, горло или голова. Вовсе нет, всё это скорее были некоторые издержки, неудобства, с которыми приходилось мириться. Главное было то, что во время болезни можно было сидеть дома и не делать уроки. Поначалу, конечно, немного мешала бабушка, но через пару-тройку дней, когда Ваня пошёл на поправку и температура у него окончательно упала, бабушка самоустранилась, сославшись на сезонные огородные хлопоты. Времени тогда у Вани сразу стало ещё больше. Он даже начал было подумывать о танчиках и солдатиках, но потом вдруг вспомнил, что перед тем как заболеть, оставил их в каменоломне.
Тогда он порылся у себя в шкафу, достал старую пачку пластилина и принялся лепить себе солдатиков из него. Пластилин был уже грязный, все цвета были поперемешаны, но это было не важно. Ну, солдатики и солдатики, какая разница? Человечки были все одинаковые, все между собою похожи, и поэтому, чтобы хоть как-то их различать, он обклеивал получавшиеся фигурки сверху бумажками и на бумажках уже рисовал воротнички, карманчики и портупеи, а также звёздочки, черепа со скрещенными костями или фашистские кресты. Собственно, только этим его пластилиновые человечки и различались между собой. Сперва Ваня лепил просто пиратов, фашистов и партизан. Партизаны воевали с фашистами, а пираты либо помогали партизанам, либо не помогали. Конечно же, пираты и партизаны всегда побивали фашистов. Ну, только если иногда, редко-редко, фашисты побивали пиратов, но партизан фашисты не побивали никогда. А самыми сильными были пиратские партизаны. Потому что пираты умели плавать, партизаны — прятаться под землёй, а пиратские партизаны умели делать и то и другое. А фашисты ничего не умели делать, они только стреляли, да и то, как правило, не попадали. А ещё, если пиратскому партизану поверх эмблемы налепить вторую бумажку, а на ней нарисовать фашистский крест, то он становился пиратским партизаном-разведчиком. Если такого разведчика окружали фашисты, то они его тогда не узнавали и принимали за своего, а если его обнаруживали пираты или партизаны, то бумажка приподнималась пальцем вверх и сразу — опа! — а там под ней звёздочка со скрещенными костями. Собственно, именно эти всемогущие разведчики и завели Ванькину игру в тупик. Они входили куда угодно, делали что хотели и были практически неуязвимы. С их появлением в игре немецко-фашистские захватчики были обречены, и в связи с безусловной победой добра над злом игра потеряла смысл.

VI
Именно тогда Ваня и задумался о том, что неплохо было бы улучить момент и по-быстрому разок всё-таки сбегать за город, через поле, на реку, в старые заброшенные каменоломни, чтобы забрать оставленный там танчик и своих настоящих железных солдатиков.
«Раз у меня сейчас есть время и никого из взрослых дома нет, — думал он, — то почему бы не выручить своих?»
В конце концов, не пропадать же добру! Он, конечно, обещал маме, что больше никогда-никогда не полезет в эти пещеры, но ведь «мы своих не бросаем», и к тому же это же только один разочек, всего лишь один разочек!
На этот разочек Ванька решил подойти к своему походу в каменоломни уже по-другому. Что называется, по-взрослому. Как говорится, более ответственно. То есть одеться потеплее, тщательнее отнестись к выбору снаряжения, да и вообще к подготовке своей экспедиции. Какие хорошие слова — «снаряжение», «экспедиция»… Ванька мечтательно зажмурился. От них так и веяло приключениями! Причём ни какими-нибудь там, а такими самыми настоящими и самыми правильными.
Перво-наперво он пошёл на кухню и взял со стола спички. Конечно, куда же без них? Без спичек даже в лес за грибами, да даже девчонки не ходят! Потом он пошёл в комнату к своей маме и вынул из стоявшего на подоконнике подсвечника самый длинный и закопчённый огарок свечи. Без света под землю тоже нельзя, без света в пещере никуда.
— Это раз! — с суровой сосредоточенностью прошептал он и остановился в нерешительности. Свечка и спички — это, конечно же, здорово, но этого, без сомнения, было мало для настоящей экспедиции. Ваня вдруг вспомнил, как он где-то то ли читал, а то ли слышал, что в подобных случаях рекомендуется заранее составлять подробный список всех необходимых вещей. Но список — это документ. Документ, который может попасть в руки «посторонним лицам», например бабушке или, чего доброго, даже маме. И хотя это было как-то обидно и неприятно, что лица мамы и бабушки вдруг становятся «посторонними», Ваня понимал, что не имеет права идти на поводу у своих чувств и ставить под удар всю операцию…
— Ах, ну да, ну конечно же… — словно что-то вспомнив, обрадовался вдруг Ванька и вновь побежал на кухню. Там он схватил со стола ещё один коробок и, вытряхнув спички в мусорное ведро, насыпал в него до краёв соли.
— Вот! Это два! — произнёс он. Затем достал из кухонной тумбочки старый перочинный ножик «Белка» и, напряжённо сопя, отрезал им от ополовиненной буханки чёрного хлеба себе четвертинку.
— Три! — словно фокусник, наконец-то закончивший трудное заклинание, удовлетворённо выдохнул он и аккуратно сложил нож в задний карман.
«Три — это уже хорошая цифра», — подумал он, отряхивая руки, а поэтому дальнейшие сборы были признаны нецелесообразными. Покидав всё в холщовую сумку и перевязав её, как положено было пиратам, хитрым пиратским узлом, Ваня по-быстрому переоделся, взял куртку и выскочил из дома. На лестничной площадке он ещё раз себя оглядел, закрыл за собой дверь и быстро-быстро побежал, побежал за город, через поле, на реку, к старым заброшенным каменоломням. По дороге он сделал, правда, небольшой крюк, так, чтобы захватить с собой ещё и Черныша, но пёс ему на этот раз нигде не встретился, и поэтому пришлось отправляться в дальний путь, полный опасностей и приключений, без него.
Прибежав, Ванька решил, что теперь, когда вокруг никого нет, торопиться особенно некуда.
Теперь он великий путешественник, и для начала надо разбить бивуак, развести костёр, поджарить себе ароматный кусочек ржаного хлеба и посидеть у огня перед дальней дорогой.
«Весь хлеб жарить совершенно необязательно, — рассуждал он, присаживаясь опять на какую-то коряжку у старого костровища, — а то мало ли что? Но кусочек-то подкоптить…»
Они со старшими пацанами часто жгли костры на стройке или на пустыре за городом, а поэтому для опытного путешественника, к которым он себя, безусловно, уже причислял, это было делом пяти минут. Но, оглядевшись вокруг и не найдя под деревьями подходящих сухих досок, Ваня вдруг вспомнил о том, что пребывает здесь, как говорят в кино, «инкогнито» и что «дым от костра демаскирует», а это в сложившихся обстоятельствах было бы нежелательно.
«А может быть, я просто боюсь лезть в пещеру? — подумал он вдруг. — Может быть, я просто трушу?»
— Ну уж нет! — сказал он себе сурово, поднялся и двинулся к входу в каменоломню.

O

Ну хорошо. Тогда слушай. Только внимательно, и не перебивай. Случилось это уже после революции. Как-то, по наущению недобитых белых стреляла Фанни Каплан в вождя красных. Того самого которого все знали, как Ленина, а на самом деле он был Надиным, но люди его звали Ильич. Это он всё сам специально придумал, ещё когда на пеньке сидел и молоком писал, чтоб всех запутать, для конспирации. Так вот. Хотела она его убить, но не попала, и потому только ранила. Но поскольку пуля была ядовитой заболел всё-таки вождь. А ещё злые языки говорят, что будто бы это сердце у него было каменным от того пуля и срикошетила. Но не суть важно. Поселили тогда красные своего раненого Вождя в реквизированной у белых усадьбе Горки, чтобы он поправлял там свое здоровье, много работал, играл в городки и ходил на охоту, а сами стали его охранять. Опечалились недобитые белые, собрались они вместе и стали держать совет, как им вождя красных извести, да со свету сжить. Read more...Collapse )
– Недалеко от этой усадьбы, – сказал самый белый и недобитый – находятся Сьяновские каменоломни. Старики сказывают, живёт там белый спелеолог. Надо нам туда пойти и поговорить с ним. Скажем ему: «Мы белые и ты белый, нам белым надо вместе держаться, мы белые должны помогать друг другу. Помоги нам красного Вождя извести!»
Долго ли, коротко ли, а прокрались как-то белые мимо красных в Сьяновские каменоломни. Поплутали денек другой под землей, нашли там наконец-то белого спелеолога и говорят ему:
– Вот мы белые и ты белый. Нам белым надо держаться друг друга. Помоги нам белым Вождя красных извести.
– Трудного это будет сделать. – говорит белый спелеолог – Не сдюжу я сам-то, но есть у меня одна думка. Надо вам поговорить с Эвой Двуликой. Она, правда баба с характером, одних вас боюсь даже слушать не станет, ибо нервная очень. Младший брат когда-то у неё потерялся тута, вот и ходит с тех пор, и ищет его везде. Бывалача, встретит кого, глядь, а это не он! Распереживается и ну давай кричать начнёт! И от этого её крика задрожат стены, посыплятся камни и обрушатся прямо на головы. Нет, пойдемте-ка лучше к ней все вместе, и я сам с ней поговорю. Мне-то всё равно, меня-то она знает, авось послушает и всё обойдётся. Пошлите, может она вам чем и поможет.
Испугались было белые, страшно с таким провожатым, да делать-то нечего. Пошли они с белым спелеологом искать эту Двуликую. Долго ли коротко ли, пришли белые с белым спелеологом к Эве. Увидела она их, разгневалась и стала в лице меняться. А я надеюсь ты помнишь, что у Эвы Двуликий есть два лица, как у Оле Лукойе два зонтика, одно красивое и молодое для хороших мальчиков, а другое старое и страшное для плохих.
– Стой! Стой! – замахал руками белый спелеолог – Погоди, не губи, дай сперва людям слово молвить. Или ты не видишь, что они, как и я тоже белые?
– Это твои родственники, что ли? – спрашивает Эва.
– Да нет, просто масть такая. – отвечает тот.
– Ладно. – говорит Эва Двуликая – Пусть говорят, что хотят, но только побыстрее, а то я что-то сегодня раздражена больно.
– Да вот, – говорят белые – живёт тут недалеко вождь красных, которого все зовут Лениным а на самом деле он Надин, надо нам его извести. Помоги нам Двуликая!
– Ну вам надо, так вы и изводите. – резонно замечает Эва – Я-то тут причём? Какой мой интерес?
Смотрят друг на друга беляки и не знают, что ответить, что посулить, чем потрафить. Вышел тогда вперед белый спелеолог и говорит:
– Помоги им Эва, а они тогда помогут тебе брата сыскать. Вон их сколько пришло, разбредутся по системе и в раз его отыщут.
Сказал так, и смотрит на белых. А те переглянулись между собой, да, что тут решать? Делать нечего. И только согласно головами закивали. Мол да-да, конечно-конечно, непременно отыщем.
– Ладно. – Сказала Эва – Раз вы мне поможете, то и я вам тогда помогу. Приведу вам вождя красных, а там уже, как захотите, сами его изведёте. Потому, как не женское это дело красных вождей изводить. Да к тому же, чую я, заговоренный он.
– Хорошо-хорошо. – сказали белые, опять головами закивали, и разбрелись по системе искать её пропавшего братика.
Обернулась тогда Эва молодой и красивой, приоделась, глаза накрасила, волосы распустила и пошла по лесам.
Вождь в тот момент, как раз недалече здоровье поправлял, с собачкой на птичек охотился. Почуяла собачка Эву зарычала, залаяла. Тревожно тут стало вождю, переломил он своё ружьишко, да и перезарядил жакан в получок.
– Вот теперь – думает – и погляжу, что там за зверь. Может кабан какой или лось?
Волков-то, понятно, к тому моменту, чекисты в округе всех уже из наганов по-перестреляли. Прижался вождь плечом к прикладу, цевье облапил, стволом водит, в прицел щуриться, и вдруг видит в перекрестие прекрасную девушку ослепительной красоты!
Стоит она облокотясь на березку белую, распустила волосы русые, а у самой глаза горят, под рубашкою грудь колышется и подол до бедра надорван. Смотрит она на него, улыбается, и рукой на себя манит.
– Что за диво-дивное? – думает он – И куда это только ЧК запропастилось? Кобеля на неё спустить что ли?
– Не стреляй в меня Ильич! – говорит красна девица – Я тебе еще пригожусь!
Опустил вождь ружьё, улыбнулся ей в ответ и снова прищурился, а у самого глаза такие добрые-добрые. Ну, что тут делать? Пропадай охота! Перекинул он ружьишко через плечо, повернулся к ней спиной, махнул рукой, да и зашагал себе прочь, через лес восвояси. Не поддался в общем вождь на её обольщения.
Долго ли коротко ли, снова вождь пошел на охоту. Обернулась Эва на этот раз дряхлой старухой. Взяла клюку, корзинку, сгорбилась и поплелась по тропинке ему навстречу. Вновь почуяла её собачка, зарычала, залаяла, перед Лениным прыгает, вперед не пускает. Стало тревожно на сердце вождю. Переломил он опять ружьишко, перезарядил жакан в получок, прижался плечом к прикладу, цевье облапил, стволом вокруг себя водит, в прицел щуриться и вдруг видит в перекрестие старушку - божий одуванчик. Та идёт, кряхтит, клюкой стучит. Опустил вождь ружьё.
– Здравствуй, мил человек! – говорит она ему.
– И Вам не хворать! – отвечает Ильич. А глаза у самого такие добрые-добрые.
– Помоги мне до дома добраться – просит его старушка – а то совсем я стара стала, совсем ноженьки не идут.
– Помочь? – говорит вождь – От чего же не помочь?
Свистнул он, гикнул, в ладони хлопнул, выскочили из-за деревьев добры молодцы, взяли бабушку под белы рученьки и отвели её куда надо.
В третий раз собрался вождь на охоту. А собачка скулит, воет, за штаны его тащит, никуда со двора не пускает. Рассердился тогда Ильич на собачку, да и посадил её на цепь.
– Пойду – говорит – без собачки охотиться. Больно мне была нужна эта собачка!
Взял он свое ружьё и пошел один бродить по лесу.
Долго ли коротко ли, выходит он на какую-то прогалину. Глядь, а посереди полянки в красной косынке, да чёрной кожанке сидит на пенёчке баба с маузером. Сидит себе, кобуру поглаживает, да Каутского читает. Стало вождю любопытно.
– Здравствуйте. – говорит он ей.
– И Вам не хворать. – отвечает она.
– А что это Вы матушка ренегата Каутского читайте?
– А это – говорит она – прочла я в вашу статью, а теперь расширяю свой кругозор. Так-то обычно я Маркса читаю, ну или Энгельса.
– Ммм, как интересно! – говорит Ильич – А что конкретно, если не секрет?
– От чего же секрет? «Капитал» читаю. Вот так вот днём читаю, а по вечерам конспектирую. – говорит женщина – Есть у меня дома одно раннее издание с пометками автора. Не хотите ли взглянуть?
– Было бы весьма любопытно. – отвечает он.
– Ну так в чём же дело? Пойдемте. – говорит она – У меня ещё и подписка «Правды» за прошлый год есть.
– Если не обременю…
– Да, что вы, что вы! Буду только рада! Могу ещё и морковным чаем угостить! С утра заваривала, недопитый остался. Пойдемте, пойдемте! Тут недалеко!
Поверил вождь Эве, да и пошел за нею вслед. Уж больно ему захотелось увидеть редкое издание Капитала с пометками автора. Долго ли коротко ли, а только вышли они через лес в чисто поле. Смотрит вождь, а прямо посреди того широкого поля огромная яма, а прямо по склону той ямы в глубь уходят, в земле кем-то ступеньки выбиты. Стали они по этим ступенькам в ту яму спускаться. Тревожно тут стало вождю.
– А что это мы в яму спускаемся? – спрашивает Ленин –Где же ваш дом?
– А это и есть мой дом. – говорит ему дама в черной кожанке – Это раньше, при царе, мы из камня дома снизу вверх на земле строили, а теперь свобода, теперь мы их сверху вниз под землей роем. Сверху вниз-то оно же завсегда легче чем снизу вверх! Вот так вот роешь себе дом и сразу тебе и стены и потолок есть и зимою не холодно и летом не жарко, сплошная экономия.
– Ммм… как интересно! – говорит Ленин – Надо ваш передовой опыт товарищам на заводах передать!
– Ну, не знаю как там на заводах, – отвечает ему Эва, – а вот шахтеры уже давно роют. Приближают, так сказать, светлое завтра.
– Это всё потому, – говорит Ильич – что шахтеры это передовой отряд пролетариата!
Вот так вот за разговорами и заманила Эва вождя к себе в подземелье. Наскочили там на него беляки и ну давай убивать его саблями и пистолетами. А он и вправду видно заговорённый! И сабли от него отскакивают и пули об него только плющатся. Бились с ним бились, мучились с ним мучились недобитые белые, а потом так решили между собой:
– Ладно, раз мы не можем его тут убить навсегда, надо нам его схоронить здесь навеки.
Схватили они вождя, спеленали его по рукам и ногам шелковым саваном, сковали серебряными обручами и положили его в кристальный гроб, а гроб тот унесли в самый-самый дальний-дальний конец пещеры и там в самом-самом темном-темном гроте повесили его на золотых цепях, а цепи те прибили к стенам платиновыми гвоздями.
В тот же вечер кинулись красные искать своего вождя. День искали, два искали, три. Все леса оббегали, все болота облазили, а нету его нигде! Что же им теперь делать? Вот придут к ним ходоки, например, спросят у них:
– Где наш Ильич?
А им и ответить-то нечего. Думали они думали, и так порешили:
- Скажем людям, что умер Вождь! Раз такое дело. А сами слепим куклу из воска и хлебного мякиша, да и похороним её на Красной Площади в мавзолее, так будто бы это он и есть.
Как порешили они, так и сделали. Слепили куклу из воска и хлебного мякиша, построили мавзолей по проекту архитектора Щусева, да и похоронили её вместо вождя.
Поверили им простые люди. Ходят теперь к Кремлевской стене, носят венки и цветы, а сами даже не знают того, что Ленин в Мавзолее ненастоящий! Только с тех самых пор, говорят, стали люди слышать под землёю, в каменоломнях тихий-тихий стук. Так, как будто кто-то где-то камушком о камушек постукивает. Громко об этом не говорят, но слышавшие шепотом рассказывают, что мол бьется это, где-то в глубине подземелья, сердце красного спелеолога! Мол лежит он спелёнатый шёлковым саваном, да скованный серебряными обручами по рукам и ногам в кристальном гробу, в самом-самом дальнем углу самого дальнего подземелья. Многие говорят его искали, а некоторые даже сгинули, но так до сих пор никто и не нашел. Но если мол кто-то найдет его, гвозди из породы вырвет, да цепи те разорвет, кристалл разобьет, да освободит вождя и всосстанет тогда вождь из гроба, победит всех белых на свете и настанет на всей земле коммунизм.

Эва двуликая

Вот тебе, обещанная мной, еще одна версия легенды про Эву Двуликую.
Место событий я точно указать не могу. Мне рассказывали эту историю и про Керченские каменоломни, и про какие-то пещеры толи в Карпатах, толи на Кавказе, или например даже про Никитские каменоломни в Подмосковье. Время событий тоже точно назвать не получится. Одно только понятно, дело происходило во время войны. А уж какая это была война одному Богу известно. Если, допустим, в начале 19 века Никитские каменоломни уже существовали, то это могло произойти например в том же селе Никитское, что недалеко от Домодедово, ещё во времена сожжения Москвы Наполеоном. Но я не буду рассказывать тебе про войну с французами. Лучше я расскажу историю про немецко-фашистских захватчиков. Мне это ближе. Я дитя Советской эпохи, выросший на книжках про подвиги Маши Брусникиной и Зины Портновой, а поэтому мне так удобнее строить свое повествование.Read more...Collapse ) Ну, так вот. Жила-была девушка Ева. Была она, как водится, юна и прекрасна, и был у неё разумеется младший брат. Совсем младший. Ну, то есть маленький ещё, лет шести – восьми. Имени его я не помню - врать не буду. И вот жили бы они долго и счастливо, если бы не случилась в стране война. Наши отступили и пришли к ним как-то в село немецко-фашистские захватчики. А аккурат недалеко от этого села были, то ли пещеры, то ли старые заброшенные каменоломни. Так вот, часть мужиков разумеется сразу взялась за стволы да за топоры и ушла под землю за село в партизаны, а другая часть осталась на селе и ушла в подполье. Ну, а юная и прекрасная патриотка Ева стала связной между партизанами и подпольщиками. В отряде ей разумеется, как велось это между подпольщиками и партизанами, дали сразу подпольную кличку и стали её звать между собой не Ева, а Эва. Типа чтоб на улице, со стороны врагам не понятнее было. Вроде бы просто так, как окликают кого-то или удивляются чему-то, а она если что типа и не приделах вовсе. А чтобы ещё меньше привлекать внимание фашистов, Ева ходила на задание, навстречу к партизанам, вместе со своим маленьким братиком. Вроде, как они пошли на природу погулять. Бабочек половить, грибы пособирать, ну или еще что-нибудь такое.
Долго ли коротко ли, но прознали однажды фашисты, что Ева связная в сопротивлении. Не знаю как. Возможно кто-то из полицаев-предателей донёс. Был там один из местных тайно в неё еще со школы влюблённый. Увидел он, что она куда-то туда-сюда-налево шастит. Понапридумывал себе видно всякого. Представил, как подходит к ней партизан удалой и хватается за прекрастности её тела, а она только толкается да смеется. Взревновал до беспамятства, да и выследил её. А может и так просто, сам-собой извелся, всю подушку за ночь обслюнявил и обрыдал, а с утра порешил: Так не доставайся же ты никому! А потом пошел в местное гестапо да и предал её злым фашистским нелюдям. А те и рады радёшеньки. Организовали круглосуточное наблюдение и взяли девчонку в оперативную разработку.
Ну так вот. Как только она вышла с секретным донесением из дома и пошла по своему обыкновению за село к партизанам, кинулись фашисты за нею следом, чтобы её, стало быть догнать, схватить, отнять у неё, значит, секретное донесение и выведать через то все партизанские тайны. Бросилась девушка от них бежать.. так добро бы она была бы одна, с ней же ещё был её маленький братик... Далеко ли ты убежишь с ребенком на руках? Слава Богу рядом уже находился вход в пещеру. Ну и Ева с братом, понятное дело, кинулись туда, чтобы там спрятаться, а фашисты за ними.
И ведь знали, что под землей партизаны, а дороги не знали, но все равно туда полезли. Не то чтобы эти немцы прям такие тупые и смелые были. Просто с ними же был тот самый палицай, который предал Еву, а он-то был из местных и знал эти каменоломни, как свои пять пальцев.
- Дафай-дафай, - кричали они ему, - Иди ф перёт. Показыфай нам тарока! А мы схватить и вернуть тебе тфой русский тефка!
Хитрые они были одним словом. Хотя может быть это у них изначально такой план и был. Может быть они собрались тогда страшною силой и рассчитывали, что Ева их к партизанам так, как раз, и приведет. Но она была к тому времени уже опытной подпольщицей. Она поняла их коварный замысел и не пошла в отряд, а стала немцев водить кругами по всей системе. И вот пока она фашистов и полиция предателя под землей кругами водила, младший брат у неё и потерялся. Ну знаете, как это бывает. Бегали, бегали дети вечером во дворе. Бегали друг за дружкой, взявшись за руки. Лазили, лазили по кустам в темноте. А потом бац! Пальцы у одного и разжались, и всё, и даже не поймешь, как это произошло. И как после этого старшей сестре назад возвращаться? Дома мать с отцом, что она им скажет? Вот и тут тоже самое. А назад-то идти нельзя, сзади фашисты! Но делать нечего, развернулась Ева и пошла обратно, искать младшего брата.
И вот о том, что произошло дальше мнения разнятся. Кто-то говорит, мол поймали её фашисты, стали отнимать шифровки и выпытывать партизанские тайны, а кто-то говорит, что эти изверги поймали и убили у неё на глазах её младшего брата, а кто-то говорит, что они поймали и запытали только саму Еву, а мальчонка всё-таки в суматохе сбежал. Ну в общем, как только это произошло, Ева то ли от горя то ли от ужаса умом тронулась, страшно расхохоталась лицом переменилась, словно постарела на тысячу лет и закричала так истошно и так пронзительно, что земля вокруг задрожала так словно вскипела. Своды пещеры с грохотом обрушились и похоронили под собой всех, всех, всех, кто там был. И полицая-предателя, и Еву, и её братика, и немецко-фашистских захватчиков. С тех самых пор, сказывают и блуждает неупокоенный дух юнной партизанки-подпольщицы по подземелью, и ищет во тьме своего пропавшего младшего брата. Если встретит тебя, то заглянет прямо в твоё сердце и увидит в тебе либо партизана-подпольщика либо немецко-фашистского захватчика. И тогда уж либо мимо пройдет, а коли заплутал или с пути сбился, то и выведет тебя, либо измениться в лице и… но не будем о грустном. Так вот, если по каким-либо причинам она разглядела в тебе немецко-фашистского захватчика и стала меняться лицом, спасти тебя может только её младший брат. Если мальчонка в этот момент мелькнет где-нибудь в боковой штольне или в какой-нибудь расщелине, то она тут же о тебе забудет и броситься за ним следом.
Короче, если заблудился в пещере, смерть близко и больше нет никакой надежды, зови Эву. Но только именно Эву, а не Еву. Так скорей за партизана сойдешь. И если ты хороший человек, она выведет. А если вдруг увидишь, что Эва меняется лицом – кричи что есть сил, зови её брата. Тогда вся надежда лишь на него. Жалко вот только, что я имени его не помню.

Latest Month

October 2017
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031    

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner